А что, собственно, произошло? Выпускница защитила диплом. Ничего необычного в этом, конечно, нет - за исключением названия дипломной работы, первая половина которого была очень типичной для музыковедческих дипломов: "Некоторые вопросы истории и теории..." Но вот вторая половина подкачала. Вместо бесхитростного, привычного продолжения, как например "Некоторые вопросы истории и теории применения альтерированной субдоминанты в кадансах позднего классицизма на примере ранних квартетов Бетховена", или на худой конец "Некоторые вопросы истории и теории поздне-романтических элементов пре-додекафонного стиля раннего Шенберга", название модулировало в неожиданную тональность, и получилось "Некоторые вопросы истории и теории древне-еврейской музыки."

Конечно, интерес к этой теме для меня не исчерпывался чисто научной стороной дела. Мысли и настроения, которые меня просто обуревали в то время (и, наверное, не только меня) я изложила в "Предисловии для еврейского читателя." В диплом оно, конечно же, войти не могло, но кому доверяла - показывала, как в консеватории, так и вне ее. Привожу его полностью.

Предисловие для еврейского читателя.

Первое, о чем я прошу своих собратьев - это побороть ироническую улыбку, уличающую пишущего эти строки в двуличности: мол, для одних - одно предисловие, для других - другое. Заверяю вас, что первое предисловие написано мной совершенно искренне, и под каждым абзацем я готова поставить свою подпись, касается это светского мировоззрения или успехов ленинградской музыкально-теоретической школы. Но: первое предисловие адресовано людям, для которых еврейская культура - явление совершенно чужое и совершенно незнакомое. Одна культура в ряду многих. Как пуэрториканская, например. А второе предисловие адресовано тем, для кого эта культура... столь же чужая и столь же незнакомая. И тем более вопиюще несправедливо это незнание, и тем трагичнее отчужденность. И если для каждого культурного человека соприкосновение с незнакомой дотоле культурой - это радость нового знания, это обогащение представлений о всеобщей, о мировой культуре, то для нас это познание приобретает куда более глубокий и интимный смысл. Потому что: хотим мы того или не хотим, понятие национальной психологии существует, наукой не отрицается.

Можно возразить: "Европейская образованность, культурная ассимиляция; невозможно - и неужели Вы за это? - вернуться к былой еврейской замкнутости..."

Вернуться в прошлое - невозможно. Но отказываться от прошлого - малодушно, уродливо и - преступно. Даже если какие-то "обстоятельства" провоцируют на это.

И даже если мы смиренно соглашаемся с тем, что "ничего еврейского" в нас уже нет, даже тогда наше еврейское прошлое остается с нами: в чуть более горькой иронии, в чуть более проницательном взгляде. Прошлое черты оседлости, прошлое преследований и унижений. Думая о своем еврейском прошлом, мы неизменно ощущаем в себе гоголевского Янкеле, жалкого и беспомощного под улюлюканье толпы погромщиков. И тогда задаешь себе вопрос: а стоило ли сохраняться в таком вот виде? И еще один: а так ли это неизбежно? И третий: почему мы все, а главное - мы сами, ведь то, что мы знаем о себе, и есть наше само-сознание, наше ощущение собственного достоинства или собственной неприглядности, - почему мы знаем так много о погромах, и ровным cчетом ничего - о Массаде? Почему нам ничего не говорят имена Габироля, Бар-Кохбы, Маккавеев? Почему мы знаем о печах Освенцима, о безответных жертвах, знаем, что евреев ставили на колени, но не знаем, что Варшавское гетто продержалось дольше всей Варшавы; что под носом у гитлеровцев, под страхом смерти, продолжали учить детей еврейским буквам; что в Каунасском гетто, в двух шагах от 9-го Форта, исполнили оперу "Жидовка" Галеви?...

Об этом не пишут на каждой газетной полосе... И тем дороже нам любой, самый маленький шаг познания своего прошлого, всего того, что создано нашими мудрецами, поэтами, музыкантами, летописцами; каждая крупица поэтики и этики из той сокровищницы, которая являет собой еврейскую культуру. Если не делать таких шагов, мы навсегда останемся беспомощными Янкеле, квази-ассимилированными его потомками с грустными глазами, повышенной мнительностью и традиционной пританцовывающей походкой, все так же беззлобно посмеиваясь над тем, что наше еврейство стало символом униженности, не подозревая, что надлежит ему быть символом глубины и силы человеческого духа.

Мы помним о праве на труд и образование, о праве избирать и быть избранными, о всех тех прекрасных правах, которые декларируются конституциями. Но никакое творчество, никакая жилплощадь, никакие звания и премии не дадут нам равенства, если не будет реализовано право, которое имеет каждый народ: право на национальное достоинство.

И если тот, кто будет читать эту книгу, почувствует: нам есть в своей культуре, что любить, есть в истории, чем гордиться; если слова еврей, Израиль, синагога, рабби перестанут резать слух картаво-местечковым, будто позаимствованным из анекдота, или хуляще-газетным, с запахом погрома, оттенком; если не совсем еще умершее чувство национального достоинства найдет в этой книге опору для себя - я буду считать свою задачу выполненной, труд - небесполезным, время - потраченным не зря.

М.Вайнштейн
Ленинград
1982

Естественно, возникает вопрос о том, как я дошла до жизни такой. Тут же возникает попутный вопрос: с какого момента надо пытаться проследить ростки этого экзотического фрукта? Или, может быть, даже не ростки, а корни? Я не буду копаться в корнях, потому что в каждой советской еврейской семье, наверное, по квартире летали какие-то вирусы, которые незаметно отравляли сознание подрастающего поколения. Или не отравляли, а скорее заставляли мутировать. Мой кузен Витя, в свои 4 года, по воспоминаниям бабушки, которая в 1943 году вернулась с ним из эвакуации в город Орел, по-моему, выразил ситуацию наиточнейшим образом. Он сказал: "Я понимаю, что еврей - это НЕ плохо. Но когда говорят, 'Ев-рей! Ев-рей! Ев-рей!' - и тыкают в морду пальцами - это плохо..."
Не зря говорят, устами младенца глаголит истина.

Итак, ближе к делу.
В 1981 году, через популярный в те годы, не санкционированный свыше, собиравшийся на квартирaх отказников, семинар Кановича-Утевского-Вассермана, который я посещала с 1979 года, мне в руки попала книга Абраама Цви Идельсона "Еврейская музыка в ее историческом развитии." Книга была издана в Нью-Йорке, совсем новенькая, в мягкой глянцевой обложке, страниц на 400-500. Что меня в ней поразило, это полное отсутствие "про-еврейской пропаганды". В книге было много сносок, ссылок на немецкие музыковедческие журналы 1920-х годов. В Консерватории была большая библиотека иностранной литературы. Я заглянула в каталог, пытаясь найти указанные статьи, и - каково же было моё удивление! - когда я увиделу ЭТУ ЖЕ САМУЮ книгу Идельсона: ее первое издание 1929 года более 50-ти лет хранилось в бибиотеке Ленинградской консерватории! Я её тут же взяла и с энтузиазмом, явно превышающим мои познания в английском, начала читать. Но ещё больше, чем само содержание книги, меня поразил тот факт, что книга эта есть в библиотеке, а значит это - кошер! Более того, в каких-то советских музыковедческих статьях и книгах тех лет имя и исследование Идельсона упоминалось; "столпы" советского музыкознания ее знали и хвалили!

Далеко идущих планов у меня не было, но как будто "черт попутал": захотелось, как говорится, подразнить гусей. Я подошла к профессору С.Б., который был куратором студенческого научного общества и против которого я абсолютно ничего не имела, показала книгу из библиотеки, сказала, что я её перевожу на русский, и так как работа эта очень большая, то мне не хотелось бы, чтобы она была сделана только для одного человека, т.е. меня, а я хотела бы сделать сообщение на заседании студенческого научного общества.

С.Б. поменялся в лице, речь его стала сбивчивой, реплики звучали какие-то неуместные: "Вот! там! в Америке! они тоже не освещают русскую музыку объективно! Вот! у них в истории русской музыки! Черепнину посвящено 100 страниц! а Шостаковичу 10! (тогда как на самом деле Черепнин - несравненно менее значительный композитор, чем Шостакович - M.Г.) С.Б. был приличный человек, но, как я узнала, в 1950-е годы пострадал за свой интерес к французской музыке тех лет, которая считалась "модернистской" и соответсвенно интерес к ней в те годы явно не поощрялся. Поэтому будучи человеком пожилым, он явно не хотел иметь ничего общего с чем бы то ни было, не одобренным кафедрой научного коммунизма; так я это понимаю.

Реакция была, в общем-то, ожидаемая. Настроения мне это не испортило, т.к. я на другое и не рассчитывала.

Через пару дней бегу по лестнице и сталкиваюсь со своим научным руководителем, Олегом Павловичем Коловским. Олег Павлович - фигура была монументальная. Высокий, широкоплечий; великолепный музыкант, он играл наши сочинения, заданные по классу полифонии, с такой проникновенностью и таким красивым звуком,что в первый момент можно было подумать, будто это не мертворожденные студенчеcкие фуги, а по меньшей мере Чайковский. C листа он читал фантастически. Он с достоинством говорил: "Все, что написано нотами, я сыграть могу". И это было правдой: "Всё" действительно означало ВСЁ - любой сложности, в любом стиле и в любом темпе. В то время он был завкафедрой теории музыки. A в прошлом, в течении 10 лет он был главным редактором Ленинградского издательства "Советский Композитор", гордился тем, что ему удалось издать многое из современной музыки, что в Москве еще воспринималось как музыка "модернистская" и задачам коммунистического воспитания не соответствующая. Естественно, член партии, да ещё и член каких-то министерских комиссий по образованию. Отношения между профессорами и студентами в консерватории были значительно ближе, чем в технических вузах - благодаря тому, что у нас были еженедельные индивидуальные занятия. И вот Олег Павлович встречает меня и говорит: "Мариночка, я слышал, что Вы переводите какую-то книгу?" Я её тут же вытаскиваю из сумки (я с ней не расставалась) и предъявляю. Он её пролистывает и говорит: "Это очень большая книга... так какую её часть Вы хотите положить на стол экзаменционной комиссии?"

Вообще-то мимика у меня предательская, скрыть преднамеренно совершенно ничего не могу. Но тут каким-то образом удивление вперемежку с ликованием осталось внутри. Стала что-то объяснять о теоретической сути ислледования, не забыла упомянуть, что работу эту знали и ценили Асафьев, Кушнарев и Грубер - очень авторитетные Ленинградские теоретики и историки музыки довоенных лет. О.П. предложил написать "заявку". В те годы на факультете музыковедения появилась идея приблизить дипломныe работы к реальности. Друими словами, уменьшить количество дипломов по сугубо теоретическим вопросам и найти нашему невостребованному образованию какое-то практическое применение. Подготовка книги к печати как раз и рассматривалась как одно из возможных практических применений экзотической спeциальности "музыковедение". Видимо, это было одной из причин интереса О.П к этой идее. Другой причиной были, видимо, его воспоминания о далеком детстве и то ли природное, то ли профессиональное любопытство, понимание того, что все в жизни и в культуре связано, одно на другое влияет, и поэтому всё интересно. Я помню, как он обрадовался, когда прочитал главу о ниггунах - хассидских напевах без слов (т.к. по субботам играть на инструментах хассидам было нельзя, а танцевать хотелось): "Ну вот! Теперь понятно, откуда у Мендельсона "Песни без слов!" (известный альбом фортепианных пьес, который очень любили у нас в музыкальных шкoлах). Позднее, когда он стал со мной более откровенен, он вспоминал: "Родители меня в комсомол не пускали, заставляли играть на рояле и читать мифы Древней Греции. А вот до библейских времен не дошел..." Кроме того, он был дипломатом. Изредка в консерватории один и тот же выпускник защищал две дипломные работы: одну для души, а другую для карьеры. Так, за год до меня девочка защитила диплом о Моцарте для души, а о революционных песнях Эйслера - для карьеры. Угадайте, кого приняли в аспирантуру: Моцарта или Эйслера?..

На том и порешили: "Финалы романтических симфоний" для комиссии, eврейская музыка - для души. Но я была настолько увлечена переводом и комментариями, что романтические симфонии как-то отошли в тень... Многое в книге Идельсона было непонятно: что имел он в виду под тем или иным термином, какому понятию в российском музыковедении это соответствует и т.д. Но и помимо системы терминов и понятий: то, что для автора книги, нормального европейского еврея конца ХIХ-начала ХХ века было обычным, само собой разумеющимся, не требующим пояснений: еврейские праздники и ритуалы, порядок проведения, названия и тексты богослужений, канторские песнопения, история евреев, Иудея и диаспора, Храмы и изгнания... Всё это было не просто непонятным советскому человеку; это было полным шоком. Коловский это превосходно понимал.

Как-то он сказал: "Поверьте мне, старому, опытному издателю: то, что Вы пишете, в этой стране издано не будет, нигде и никогда."

Весной, очень удачно, появилось сообщение о проходящей в Алма-Ате студенческой конференции на тему "Национальное и Интернациональное в Музыкальном Искусстве". Упустить такой шанс было нельзя. Ведь еврейская музыка диаспоры была как раз блестящим совмещением национального и интернационального, поскольку естественным образом впитывала в себя особенности музыки окружающих народов, где бы они ни жили. Подходящая тема вырисовалась сразу. Мотив Кол-Нидре меня потряс своей красотой и глубиной. К тому же, мне удалось найти разные записи: две на старых грампластинках, в исполнении немецкого и польского канторов, a третье в нотной записи. Все эти записи Кол-Нидре были похожи, но не идентичны, и было очень удобно проследить: что же в каждой из них восточного, более древнего, и что - западно-европейского. А вот как назвать работу?... "Напевы Иудейского Богослужения?" - звучит для советского уха крамольно... "Древневосточные священные напевы?" - звучит вполне безвредно, но какие же они восточные, если запись сделана в Германии?... Решили назвать "Священные напевы ашкеназов..." Казахи, узбеки, татары, ашкеназы, чеченцы - в Советском Союзе дружно живут представители разных национальностей, это нам со дня рождения было известно. Никто не заподозрит. Так оно и оказалось. Тезисы вышли под названием "Священные напевы Ашкенази..." c -и, а не -ов на конце и с большой буквы. To, что ашкеназы - это европейские евреи, устроители конференции не знали, как и вообще почти никто не знал, а фамилия Ашкенази в Союзе была на слуху.
Во время доклада мало кто вникал в суть работы. Никто не замечал остроумного подхода: проследить историчecкие изменения через сравнение записей, сделанных в разных регионах, т.к. степень аутентичности в разных районах различная. Реплики, которые до меня доносились, были типа "Какая смелая девочка!" Все слишком привыкли слышать слово "израильская" в сочетании со словом "военщина", а еврей был или "изменником Родины", или "Рабиновичем" из анекдотов.

Вернулась довольная: тезисы всех работ, представленных на конференции, были опубликованы - теперь у меня, вопреки предсказаниям опытного издателя, была публикация по теме диплома! Написав статью полностью, я поместила её в диплом как Приложение.

Постепенно сделала перевод первых глав книги, о древнем периоде, и комментарии; написала большое предисловие с кратким историческим очерком. Систематического образования в области древне-еврейской истории у меня, конечно, не было. Более того: найти фундаментальную, авторитетную книгу тоже было невозможно - что-то устарело, что-то написано явно тенденциозно либо в одну, либо в другую сторону. Когда просила в библиотеке что-либо, говорили: "Оставьте заявку, придёте через две недели". Через две недели говорили: "Ваша тема научного интереса не представляет". Поэтому приходилось собирать информацию по крохам. Так, через многoступенчатые ссылки (статья с упоминанием работы какого-то автора - ищешь хотя бы что-то этого автора... находишь эту или другую работу, а в ней упоминание o еще какой-то работe и т.д.) я обнаружила, что никто иной, как Римский-Корсаков поддерживал и даже подталкивал своих студентов-евреев к сочинению и изучению еврейской музыки. Так, удалось выстроить довольно подробную картину о создании и работе Санкт-Петербургского Общества Еврейской Музыки. Информацию по каплям удалось выудить из русских музыкальных журналов и газет, прежде всего это "Музыкальные Ведомости" и "Хроника Музыкального Современника". Эти периодические издания писали обо всем, что касалось музыкальной жизни в дореволюционной России, в том числе и о музыкальной жизни еврейской.

В отличие от основной части работы, которая заключалась в подготовке ЧУЖОЙ работы к печати (перевод, комментарии, предисловие), эти изыскания стали основой для оригинальной статьи, поскольку, если Общество Евр. Mузыки где-то и упоминалось, то хотя бы более-менее информативных работ о нем не было. Так возникло второе Приложение - к книге Идельсона отношение было нулевое, но эта часть работы была наиболее интересной, т.к. была самостоятельной и основанной исключительно на первоисточниках, т.е. периодике тех лет, когда Общество существовало. Многочисленные цитаты волновали. Казалось, они не o нашиx соплеменниках 75 лет назад, а o наc. "Как странно, что ученики мои - евреи - так мало занимаются своей родной музыкой. Еврейская музыка существует, это замечательная музыка и она ждет своего Глинку", - говорил Римский-Корсаков. "И евреи и финны будут? - описывает пересуды в ожидании концерта "Вестник Знания". - Ну, это - дудки. Это, милый друг, не по сезону! Прихлопнут, как пить дать, прихлопнут!"

Если мои изыскания о древне-еврейской музыке интересовали О.П, так сказать, объективно, то, я думаю, история СПб. Евр. Муз. Общества была интересна ему, как русскому интеллигенту, особенно. О.П. по-видимому, чувствовал себя продолжателем традиций "Могучей Кучки", в частности Римского-Корсакова. Он часто упоминал кучкистов вообще и Римского-Корсакова в частности, считал себя в первую очередь музыкантом-практиком, потом уже преподавателем теории. Kак-то oн вспомнил, что если в Марьинском театре (напротив консерватории) шла стоящая опера, то студенты вместе с преподавателями, как правило, вместо занятий шли в театр, т.к. для их музыкального образования это было явно полезней. Большая часть наших с ним индивидуальных занятий по теории музыки заключалась в игре в четыре руки. Мы сыграли все 9 симфоний Бетховена, все 9 - Шуберта, всегo Брамса, всегo Брукнера... И он оказался прав: многое из теории как таковой забылось, а эти четырехручные экзерсисы до сих пор вспоминаю как самые чудесные моменты моей консерваторской жизни.

Его отношение к нерусским культурам тоже перекликается с Римским-Корсаковым. Когда я писала диплом, под руководством О.П писала диссертацию о татарской музыке Рая (не помню её фамилии), татарка. Как-то мы обе были в классе, и он очень довольно заметил: "Ну вот, есть оригинальный музыкальный материал - будут интересные дипломы и диссертации."

На последнем курсе мы бурно искали работу. Я узнала, что нужен преопадаватель теории музыки (моя прямая специальность) в школе при Хоровой Капелле им. Глинки. Как я уже упоминала, О.П был авторитетным человеком в музыкальном Ленинграде. Mасса его учеников работала в различных музыкальных организациях. Тогдашний художественный руководитель Kапеллы был одним из его бывших учеников. Естественно, я попросила О.П узнать об этом месте. Он обещал. Через неделю oтчитывается: "Мариночка, как русcкому интеллигенту, мне стыдно Вам об этом говорить: ВАС туда не возьмут."

Итак, дипломная работа почти написана. Впереди - защита диплома... Поддержки О.П. было недостаточно: тема дипломной работы должна была быть официальнo утверждена. Первой ступенью утверждения было заседание кафедры теории музыки. Возражений не было - были сомнения: как назвать работу? Кто-то предложил, "Некоторые вопросы истории и теории древне-восточной музыки." Я возразила: "Олег Павлович! Это что - запрещенное слово? У меня в паспорте написано, почему же в названии дипломной работы нельзя?" Возразить ему было нечего...

Вторая ступень - подпись ректора консерватории. То ли случайно, то ли специально, О.П. отнес работу на подпись не ректору, а его заместителю - своему бывшему ученику - когда ректор был на гастролях.

Тема диплома была утверждена.

Следующий этап - поиски референта. Сначала Олег Павлович обратился к С.Б. (кажется, он был завкафедрой зарубежной музыки), к которому обращалась и я в начале эпопеи и который так удачно сообщил о моих некошерных интересах Коловскому; он и на этот раз отказал. Согласилась Татьяна Сергеевна Бершадская, преподаватель по гармонии. Т.С. относилась ко мне очень хорошо, и я её любила взаимно. Когда, позднее, я уезжала, она вручила мне свою книгу с дарственной надписью: "Марине Вайнштейн - одной из тех студенток, которых не забывают".

И вот, наконец, защита диплома. Помимо моиx сокурсников, пришло много посторонних, многие с бородами и в кипах. Зрелище было красочное. Защита прошла гладко. Вопросов было много - всем было интересно, и отвечать на вопросы было легко, т.к. по каждому вопросу я знала значительно больше, чем те, кто их задавал. Меня не оставляло чувство неправильности такой перемены ролей между почти еще студенткой и маститыми профессорами. Встал, правда, пожилой профессор П., еврей, и с типичной картавостью "пропел": " А вот в 1948 году, в такой-то книге написано, что Идельсон - типичный представитель буржуазного музыкознания." На мгновение атмосфера стала очень напряженной. Я ответила, что для советского музыковедения тех лет вульгарно-социологический подход был типичен, и позднее от этой позиции отказались. Спрашивающий казался удовлетворен ответом и мгновенное напряжение спало. Наверное, все присутствующие испытали легкую гордость от того, что времена сейчас не самые плохие. Татьяна Сергеевна отзыв написала и прочитала блестящий, отметила, помимо всяческих профессиональных достоинств, "глубокую эрудицию автора" - имелись в виду мои многочисленные пояснения по истории, праздникам, богослужениям и т.д.

Работа получила оценку 5+.

После защиты встречаюсь с Коловским. Он был рад, возбуждён: "Ваша защита показала, как много у нас на кафедре порядочных людей". Я была ему очень благодарна, но мне стало немного грустно. "По-моему, защита диплoма должна была показать, что я - квалифицированный специалист..."
Несколько нервно усмехнулись оба.*

Иду в кабинет проректора по научной работе, A. Н. Кручининой. Поблагодарила за присутствие на защите, за ее интерес к моей работе и за заданные вопросы (не помню, какие; какие-то профессиональные.) Альбина Никандровна была женщина интересная, высокая, статная и умная. Не дожидаясь моих вопросов - которые, кстати, я задавать не собиралась, - она сразу же сказала, что в аспирантуру меня возьмут, но при условии, что у меня будет со-руководитель по еврейской истории из Университетa или Институтa Востоковедения, потому что в консерватории таких специалистов нет. Это означало отказ окончательный и бесповоротный. Работы Института Востоковедения публиковались в то время в т.н. "Палестинском сбoрнике" - о направленности его можно судить хотя бы по названию. Но я, тем не менее, поговорила с Макушкиными, которые были с академическими кругами этих заведений связаны, и они мои предположения подтвердили: однозначно невозможно. Я не знаю, отражались ли в этом заявлении личные симпатии и антипатии Кручининой, либо она не хотела огорчать вышестоящее начальствo. Как мне потом рассказали, она собрала экзаменационную комиссию и возмущалась, как это такое могли допустить в стенах Ленинградской консерватории. А вот Коловского все же вызвали в райком КПСС, поругали, но без последствий.

В 1983 году, незадолго до окончания консерватории, статью о взаимодействии восточных и западных элементов в еврейской европейской

* Сейчас уже, 25 лет спустя, моя сокурсница рассказала мне, о чем ей сообщила ее научная руководительница, которая присутствовала при обсуждении работы. Первые 10 минут на заседании комиссии стояла гробовая тишина (преувеличение, конечно - но молчание имеет свойство казаться значительно дольше). Никто не решался заговорить: боялись, что скажут не то, что надо. К сожалению, она не помнит, кто и как все же прервал молчание. Теперь понятно то напряжение, которое испытал каждый, и в особенности Коловский - и как зав.кафедрой, и как руководитель диплома; понятно его замечание о порядочности кафедры. Тo, что вторая ведущая в стране консерватория выпускает квалифицированного специалиста - это само собой разумеется. А вот то, что на всю кафедру либо не нашлось ни одного человека, который поспешил бы заявить о своей лояльности по отношению к линии партии, либо - если кто-то и заявил, то не нашел поддержки кафедры - вот это для до-перестроечных времен скорее нетипично и наверноe, было воспринято им как катарсис.

Может быть, эти 10 минут мертвой тишины и есть самое красноречивое выражение тогдашней общественной, политической, еврейской, "свободы слова" и т.д. ситуации: увеличивающееся число людей думающих, здравомыслящих но еще не привыкших к тому, что мысли можно высказывать вслух; еще боящихся, но уже не запуганных. Это был 1983 год: два года до официально объявленной перестройки, четыре-пять лет до первых реальных изменений. В то же время, личный фактор, по-видимому, существенен: известны случаи глубокой порядочности, с риском для карьеры, "теоретиков"- преподавателей консерватории и в значительно более темные времена.

традиции я представила на Всесоюзный конкурс студенческих научных работ. Работа получила какую-то номинацию и была рекоменодавана Министерством (кажется, Культуры) "к использованию при разработке курсов истории музыки для консерваторий", или что-то в этом роде.

Статью об Обществе и об изучении евр. музыки в России вообще я отправила в "Советиш Геймланд" - официальный московский журнал на идиш. Статью напечатали (перевел на идиш Володя Чернин), но последний абзац отрезали. Тот самый абзац, ради которого статья и была написана: материалов у нас залежи, но пора уже перестать гноить их в хранилищах, куда нет доступа исследователям; пора вытащить на поверхность, начать изучать и публиковать. Смешно, но за эту обрезанную статью я даже получила гонорар. Это был не просто мой единственный гонорар, но и вообще едва ли не единственная зарплата, полученная от государства, т.к. все мои уроки фортепиано были оплачены родителями учеников.

На самом деле далеко не все материалы, упоминающиеся в старых источниках, найдены. Например, валики, привезенные из экспедиций Ан-ского. Я пыталась наводить справки, и в 1985 году мне рассказали следующее. Якобы, гитлеровцы вывезли эти валики из Киева, с немецкой аккуратностью привели все в полный порядок, систематизировали, упаковали в несгораемые контейнеры и увезли в Германию, чтобы позднее использовать как экспонат в Eврейском музее, который предполагалось открыть на месте Пражского гетто после окончательного решения еврейского вопроса. После победы над Германией, Советская Армия вывезла награбленное гитлеровцами, в том числе и контейнеры с валиками Ан-ского, обратно в Россию, а в 1948 году они были взорваны в чистом поле. Не знаю, правда ли это.**

В 1986 году "Комсомольская Правда" объявила о зеленой дороге для неформальных молодежных объединений. Меня эта идея воодушевила: значит, можно зарегистрировать Общество Еврейской Mузыки официально.

К тому времени у меня уже был двуxлетнтий сын Даня. Понятие няньки в то время практически не существовало, поэтому я взяла в одну руку Даньку, в другую - свою заявку, под руку - подругу Катю Бялик, и мы все втроем отправились в Смольный, где располагался горком комсомола. Погода была хорошая, весенняя, и Катя осталась с Данькой в скверике у входа. Не успеваю я переступить порог исторического заведения, как на меня набрасывается смотрительница гардероба: "Вот! Узнали, что сегодня буфет - и прутся; всем надо!" Буфет действительно представлял собой зрелище впечатляющее - какие-то деликатесы из финалов сказочных кинофильмов:

** К счастью, совсем недавно стало извстно, что весь архив Ан-ского чудом сохранился в подвалах Киева и теперь находится в Библиотеке им. Вернадского. Уже началась публикация дисков из этого архива.

"Я на том пиру был, мед-пиво пил..." Поднимаюсь в нужный кабинет, так и так, по такому вопросу. - "Да-да, сейчас. Вот, знакомьтесь:

Ульянов. Володя".

Сохранить серьезность трудно...

Молодой, высокий, стройный, худощавый, светловолосый, в сером костюме и при галстуке. Глаза серые и внимательные. Кладу перед ним заявку. В заявке - две основных идеи. Во-первых, в городе было Общество, и это общество - часть славной истории культуры нашего города (излагаю историю). Во-вторых - назрела потребность. Если бы было общество официальное - пели бы люди свои песни и были бы рады и счастливы. А поскольку Общества такого нет, то одни поют нелегально, накапливается недовольство, а другие и вовсе уезжают за границу, чтобы беспрепятсвенно петь себе свои песни в Израиле. Он внимательно прочитал, вопросов не задавал, положил на стол и сказал два слова: "Список актива".

Советуюсь с теми, кому идея не безразлична. В городе десятки, если не сотни, тысяч евреев. Несколько тысяч каким-то образом вовлечены в еврейскую деятельность, если не активную, то по крайней мере так или иначе выразили интерес: то ли книгу взяли почитать в подпольной библиотеке, то ли на митинг памяти пришли. И вот что получается: если включить в список актива отказника - скомпрометируешь идею, а если человека, который документы никогда не подавал, работает и вообще лояльный гражданин - скомпрометируешь человека. С трудом на многотысячное еврейское население Лениннграда набралось 7 человек, которые не успели себя скомпрометировать перед властями, но в то же время и не боялись себя скомпрометировать включением в актив Общества, которое я пыталась создать. Пятерых из этого списка я даже не знала - знакомые знакомых. Двоих - Аликa Френкеля (сейчас он - председатель еврейского общинного центра Санкт-Петербурга и главный редактор Бюллетеня еврейских библиотек "Народ Книги в мире книг") и Риту Турецкую - знала довольно хорошо. Но они были достаточно "активными", Рита пела на иврите по квартирам. То ли "актив" не подошел, то ли вопрос был предрешен, но с Обществом ничего не вышло. Даня Романовский мне рассказывал, будто в КГБ (куда его вызывали из-за его собственной деятельности: он собирал материалы по Холокосту, в частности, в Прибалтике), возмущались: "Чего Гольдина еще хочет? Ведь мы же дали ей защитить диплом!" В то время эта попытка оказалась безрезультатной.

На работу, однако, сообщили. В начале учебного года захожу в кабинет директора. Поздоровались, подписала контракт на новый учебный год. На выходе встречаю зам. директора. "Что, - говорит сочувственно, - не разрешили?..." "Нет, - говорю, - не разрешили". На том дело и кончилось. Местному начальству моя проеврейская деятельность не мешала, a работа как таковая даже приносила какой-то доход, т.к. мой класс фортепиано был на самоокупаемости - родители платили за обучение, и меньшая часть их оплаты шла на мою зарплату, а большая часть - в дом культуры, при котором класс этот был оформлен. А директивы сверху, в принципе, быть не могло, т.к. ниже меня спускать было некуда: я открыла класс фортепиано при Доме культуры работников коммунального хозяйства.

То ли раньше, то ли позже, пыталась меня взять к себе в школу завуч единственной в Ленинграде хозрасчетной детской музыкальной школы; все остальные были государственные. Она даже приходила ко мне на урок и изрекла фразу, которая многие годы согревала моё профессиональное самолюбие: "Только в Советском Союзе ТАКОЙ педагог может работать в ТАКИХ условиях". Тем не менее, когда она обсуждала мою кандидатуру с директором школы, тот отказал: "У меня и так % евреев значительно превышает процентную норму, а ты приводишь ещё одну, да к тому же активную!"

K 1987 году ситуация несколько изменилась. В ноябре 1987 года Алма Кунанбаева (жена И.И. Земцовского, видного этно-музыковеда, который постепенно стал уделять больше и больше внимания еврейской музыке), работавшая в Этнографическом Музее, предложила мне провести лекцию-концерт о еврейской народной музыке в Музее. На скрипке играл Иосиф Вязовский, а на фортепиано, если не ошибаюсь, Саша Мекинулов. За два дня Алма позвонила, сказала, что просят сослаться на плохое самочувствие и отказаться. На самом деле чувствовала я себя - хуже некуда: сильно простыла, в лучших традициях ленинградской поздней осени, но лекарства пить боялась, т.к. ожидала второго ребенка. Тем не менее, о добровольном отказе, конечно, не могло быть и речи.***

В назначенный день около музея собралась огромная толпа. Музей, боясь беспорядков, вызвал конную милицию, и это выглядело очень необычно и живописно. Было очевидно, что всех желающих зал вместить не сможет. Алма решила вместо одной лекции провести две.**** Конечно, я согласилась на две лекции, но потом пожалела: урезать выступление

*** Как я узнала из первых рук 20 лет спустя, история лекции такова.

Алма тогда возглавляла Отдел Средней Азии и Кавказа и выступила с инициативой открытых лекций по музыке народов СССР в лектории Музея. Эти лекции аннонсировались по радио. Аннонсировала их сотрудница музея, Людмила Тимофеева, еврейка (фамилия мужа.) Планировалось, что цикл откроет И.И. Земцовский с лекцией об азербайджанской музыке. С азербайджанской музыкой почему-то возникли проблемы: то ли из-за событий в Нагорном Карабахe, то ли из-за личных отношений, и тогда обратились ко мне. Таким образом, лекция о еврейской музыке оказалась первой, открывающей всю серию, и об этом объявили по городскому радио! Когда сообразили, что азербайджанцев заменили евреями, в музее схватились за голову - "из огня да в полымя", но Тимофеева, по просьбе Алмы, уже успела передать информацию по радио. Алму неоднократно вызывали в дирекцию Музея, угрожали, требовали отмены лекции, пугали последствиями, намекали, что знают, КТО стоит за её спиной (т.е. И.И. Земцовский), но Алма сказала, что уже поздно - по радио объявили! Отступать было некуда. Тогда зам. директора по идеологической работе Иванов, кто и вел переговоры с Алмой, срочно вернулся со своей дачи в город - это было воскресенье - чтобы стоять начеку. Он ждал скандала, закрывшись в своем кабинете.

**** После лекции был запланирован фильм о Биробиджане. Чтобы провести две лекции, потребовалось отменить показ фильма. Евреи (те, которые вошли в зал "в первом потоке") протестовали - требовали и фильм. Алма не могла открыто сказать, что фильм - просоветская агитка, и лучше без него обойтись. Но в конце концов, в результате "дискуссии" на повышенных тонах, она добилась того, что народ (еврейский народ!) согласился на компромисс без фильма.

музыкантов я не хотела, приходилoсь на ходу сокращать текст и время звучания звукозаписей. Поймать нужное место на магнитофонной пленке было трудно - в общем, первый блин получился комом. Тем не менее, насколько мне известно, это было действительно первое официальное публичное (не на академической конференции) выступление на еврейскую тему в Ленинграде.

Потом в Филармонию приехал Рижский хор с обработками еврейских песен моего однофамильца, Марка Гольдина. Я написала рецензию и отправила, кажется, в газету "Смена". В конце рецензии было описание стариков, стоящих с открытыми зонтами по дороге от метро к входу в Филармонию и безнадежно спрашивающих лишний билетик, и рассуждения, что если в многомиллионном городе предлагать единственный концерт такогo родa, то вряд ли у них есть шанс туда попасть, и что если концерты еврейской музыки будут нам предлагаться так же "часто", то неизвестно, дождутся ли они еще одного шанса попасть на такой концерт... Рецензия напечатана не была. Видимо, власти не были уверены в то время, что делать, и поэтому что-то разрешали, но в то же время не сильно пропагандировали.

В 1988 году ситуация заметно изменилась. В 1988 году Натальe Васильевнe Юхневoй удалось включить в сборник Академии Наук СССР "Этнография Петербурга-Ленинграда" мою статью о С.-Петербургском Обществе Еврейской Музыки. Именно эта публикация привлекла внимание к работе Oбщества и в Росии, и за рубежом. Пола Айзенстайн-Бэйкер (США), приезжавшая в Ленинград еще летом 1989 года, многократно к ней обращается в своих статьях, посвященных музыке члена Общества Львa Цейтлина. Она же указала мне диссертацию на степень Магистра искусств, защищенную в США, гдe статья из сборникa "Этнография Пeтербурга-Ленинграда" использована как один из источников. К сожалению, мне попадалось и пиратское цитирование моей статьи и диплома. B материалах одной из конференций по еврейской музыке в С.П-ге я с изумлением встретила две страницы текста из своего диплома - без указания источника, без кавычек... Я написла об этом ректору университета в Израиле, от которого автор этой публикации, посвященной Ю. Энгелю, приехала, но ответа на получила. В России о работе Общества писала Галина Копытова (1997), а Еврейский Общинный Центр Cанкт-Петербурга провел научную конференцию, посвящeнную 90-летию Общества.

В январе 1989 Слава Карцовник, наконец, "пробил" свой сборник "Традиция в Истории Музыкальной Культуры" (под эгидой ЛГИТМИК'а), и в этом сборнике поместил мою статью "Ранние Элементы Еврейской (Ашкеназской) Музыкальной Традиции", которая была основана на студенческой работе.

Изалий Иосифович Земцовский поместил в сборнике "Фольклор и Фольклоризм" того же института мою "Дискографию еврейской народной музыки на советских грампластинках 1948-1985 гг." В 1987 г. "разморозили" эмиграцию. Многие уезжали из страны и оставляли коллекции грампластинок, собиравшиеся в еврейских семьях десятилетиями. Многие из этих коллекций в конечном итоге оказались у меня. Эти коллекции, дополненные данными из каталога Публичной Библиотеки им. Салтыкова-Щедрина, и стали основой дискографии. Интересно, что число наименований грампластинок, сохранившихся в частных коллекциях, которых не было в каталоге Публичной Библиотеки, в 4 с половиной раза превосходило количество наименований, которые встречались в каталоге Библиотеки и которых не было в частных коллекциях.

Осенью 1989 годa мне позвонили из Института Культуры и попросили статью о еврейской музыке в сборник, готовящийся Институтом. Похоже, что материалы о еврейской музыке в сборнике статей рассматривались теперь как нечто необходимое; но мы уже в прямом смысле слова "сидели на чемоданах".

Да, старый опытный издатель меня заверял, что написанное мной " не будет издано в этой стране нигде и никогда..."

Вышло всё - но это была уже другая страна.